— Ингевальд! — позвал голос из другого конца дома, вялый и невнятный, как у раба.
Но и там было пусто.
Ингевальд начал подозревать, что дворовые смеются над ним. Неужели даже они его презирают? Разве его вина в том, что он рожден не от свободной жены?
Никого не мог найти Ингевальд, как ни искал. Богатый наследник Фолькетюны, разодетый в цветные тряпки, он стоял на дороге, между еще свежими следами колес на примятой траве, а усевшаяся на карниз стайка сорок высмеивала его.
Тут он вспомнил, что последние несколько ночей многие рабы убегали куда–то из избы, другие же перешептывались и иногда всхлипывали, не давая ему спать. От него что–то скрывали.
Обиженный, Ингевальд побрел в лес, без всякой цели, просто для того, чтобы выплакать или развеять душившие его слезы. Стоял безветренный летний вечер. Неподвижные дубы казались еще выше. В воздухе деловито жужжали последние шмели, еще не успевшие забраться в свои обросшие мхом гнезда. Вон белка высунула головку из своего дупла разведать погоду. Убедившись, что на небе ни облачка, она выбросила кусочки мха, предохранявшие ее жилище от холода, и вскоре по лубяной крыше святилища Фольке, что стояло как раз под ее деревом, застучала ореховая скорлупа. Этот звук вывел Ингевальда из оцепенения, и он отвернулся, чтобы ненароком не встретиться глазами с храмовыми идолами. Он боялся их, но еще больше — стыдился, поскольку уже не смел причислять себя к роду, который они защищали.
Неподалеку от дороги находился источник, где, как считалось, обитали благосклонные к людям духи. Ингевальд часто сиживал на его берегу, любуясь своей веселой одеждой и огромными серебряными кольцами в ушах. Иногда ему чудилось бледное женское лицо, и тогда, охваченный внезапным порывом, он был готов броситься в объятья водяной девы. Но на этот раз он увидел себя глазами Ульва Ульвссона.
— Все так, — произнес Ингевальд, всхлипывая, — у меня щеки словно из дубленой кожи, и не краснеют, сколько ни щипай. И волосы как конская грива. Никогда не стоять мне на тинге рядом со свободнорожденными мужами. Приди я туда, никто не будет меня там слушать. И все станут смеяться над моими тряпками.
С этими словами Ингевальд сорвал с себя разноцветную рубаху и плюнул в свое отражение. А потом побрел дальше и вскоре заметил, что движется как раз по направлению к месту, где обычно проходил тинг. Тогда Ингевальд ускорил шаг. Ему подумалось, что, коль скоро ему никогда не придется держать речь на почтенном собрании, он может, по крайней мере, высказать свое горе священным каменным глыбам.
Постепенно дубовый лес редел, уступая место крестьянским пашням. Наконец показался огражденный плоскими каменными глыбами тинговый холм. К удивлению Ингевальда, он кишел народом. Первой мыслью юноши было спрятаться, словно он, раб, находился в запретном для него месте. Однако, наблюдая из–за кустов, Ингевальд не обнаружил в толпе собравшихся ни одного синего плаща. Только серые и домотканые, как у рабов и дворовых. Многих он узнал, это были люди его отца. Возле одного из камней сидела уставшая от жизни Тува и, как всегда, кряхтела. Не на этот ли холопский тинг убегали они последние несколько ночей? В лагмане, который, опершись на посох, держал речь в центре круга, Ингевальд узнал Якоба. Время от времени старик просил тишины и замолкал, и тогда становилось слышно, как стрекочут сверчки в мокрой, душистой траве.