Ингевальд видел, как проповедник подошел к Туве и негромко спросил, что она думает о смерти.
— Об этом мы, рабы, не думаем, — отвечала та. — Тор и Фрея презирают нас, а Одноглазый, бог порогов, покровительствует финнам–карликам. Но твои речи, Якоб, большое утешение для меня.
— А я лучше тебя понял, что говорил нам Якоб, — сказал староста, который стоял рядом с ней все еще с кнутом за поясом. — Теперь и у нас, рабов, появился свой бог.
— Так оно и есть, — подхватил Якоб. — А потому радуйтесь и ждите и не противьтесь, когда хозяева станут крестить вас во имя нового Господа. Нынче и королю стало неуютно среди язычников в Уппсале, и он все чаще наезжает к мои братьям в Скару. Сотни хёвдингов и дружинников каждый год собираются там, чтобы принять святое крещение. Терпение — вот ваша первая добродетель, но уже отныне свет воссияет вам. Сейчас я дам каждому по щепотке соли, сколько ее хватит в моей котомке. И да будет вам соль этой соли и пламя мудрости защитой от зла. Отныне посвящаю вас новому Богу и Его сыну. А сейчас я обойду вас, скольких смогу, и дуну на ваши лица. Улетай, князь тьмы, ты, дьявол, ибо эти тела — храм Господа. Сажей и солью рисую я вам кресты между бровями, чтобы испугался князь тьмы, если захочет вернуться. Глупый и неученый, я благословляю вас всех, и тех, кто стоит возле меня, и тех, кто прячется там, за кустами и ветками. Господня любовь да будет с вами!
Якоб положил ладони на головы Тувы и старосты и остановился, шепча заклинания. Потом поцеловал тех, кто был рядом с ним, подобрал валявшуюся в траве нищенскую суму и побрел прочь своей быстрой походкой.
Глаза рабов светились гордостью, как будто проповедник начертал на их лицах знак Тора. Снова и снова передавали они друг другу историю о том, как Якоб благодарил за удары в дикой Фолькетюне, и не переставали удивляться.
— Ты думаешь, он такой же раб, как мы? — спрашивали они друг друга, расходясь по своим домам.
— Я видела что–то красное за кустом можжевельника, — прошептала одна из женщин. — Не иначе, хозяйский сын из Фолькетюны. Неужели и он слушал?
— Я никому ничего не скажу, — отвечал ей сквозь зубы Ингевальд. — Но теперь я знаю своего бога. Там, на скалах у водопада, стоит Одноглазый. Сейчас я пойду и разобью его, и ни один раб не пожалеет о нем.
Ингевальд чувствовал, что кто–то следует за ним неслышными семенящими шашками, но не оборачивался. Наконец он свернул с тропинки и ступил под сосны, в высокий вереск. Вырезанные на стволах знаки, местами почти заросшие, указывали, что он на правильном пути. Начинало темнеть, поэтому иногда Ингевальд останавливался, чтобы разглядеть их. В это время шаги за спиной тоже стихали.