Его рубашка постоянно за что–то цеплялась, и Ингевальду доставляло радость дергать ее, так что на ветках оставались висеть разноцветные лоскуты. Вскоре послышалось журчание воды, и Ингевальд ступил на протоптанную дорожку. Здесь находилась пещера Йургримме, а дальше, за грудой камней, шумел водопад.
Одноглазый стоял на плоском камне. Его сужающаяся кверху фигура напоминала пестик и, окруженная четырьмя меньшими каменными глыбами, не внушала ни особенного почтения, ни страха. Где–то посредине идола чернела дыра, словно оставленная гигантским пальцем. Это и был его знаменитый глаз.
Ингевальд оперся локтем на идола и заглянул в водопад. Он по–прежнему чувствовал, что не один. Разбросанные в траве кости жертвенных животных, уже почерневшие и поросшие мхом, хрустели под чьими–то ногами, как сухой хворост. Впрочем, Ингевальд давно понял, кто идет за ним по пятам.
Он скосил глаза и сразу увидел ее. Женщина стояла на краю обрыва и тоже смотрела вниз, где, падая с камней, черная лесная река образовывала водовороты и взбивалась в белую пену. Ингевальд удивился, какая она маленькая и отталкивающе безобразная. «Неужели это она родила меня на свет?» — подумал он.
Они долго стояли так, словно не знали друг друга.
— Ингевальд, — сказала наконец женщина, — я была с рабами и слышала, что ты бормотал сквозь зубы. Поэтому я пошла за тобой.
— Разве ты боишься, что я разобью Умасумблу, бога камня? — усмехнулся Ингевальд.
— Нет, я боюсь, что у тебя не достанет мужества сделать это, — отвечала она. — Но ты должен, сын. Месть — лучшее утешение и самая большая радость в этом мире. А кроме нее — золото и серебро. И это единственное, что стоит твоих усилий.
Женщина приблизилась. Он говорила, жуя лист папоротника и прищелкивая языком, и Ингевальд вдруг почувствовал такое отвращение к ней, что никакая сила не заставила бы его сейчас назвать ее матерью.
— Я вижу, — голос ее дрожал, — это у Ульва Ульвссона одолжил ты глаза, которыми сейчас на меня смотришь. Уж лучше бы они горели, как у лесного волка. Болит ли еще твоя щека после его удара, сын? — продолжала она. — Ни дня не останусь я в доме хозяина, который стерпел такое оскорбление. Я должна или уйти, или задушить его сегодня ночью.