— Мне смешна мудрость старого Йургримме. — ответил Фольке. — И я могу достойно заплатить за твой живительный напиток. Что ты за него хочешь, карлик?
— Мы, карлики, ничего не хотим, — отвечал Йургримме, — потому что нам надо слишком много. Но мы знаем, что в этом мире принадлежит нам, и своего не упустим. Еще там, на скале, я привязал тебя к себе, начертав на земле тайные знаки. Вот поэтому ты в конце концов и пришел в моей пещере. Бери же и пей! От тебя не приходится ждать большой опасности, потому что ты не христианин. Но помни, если поклоняющийся Христу утолит жажду из этого рога, то возжелает не только луну со звездами, но и все невидимое глазу, что связано с этими светилами. Бойся такого человека!
Фольке взял рог и с удовольствием выпил кисловатый напиток. Тем временем карлик отвязал от пояса каменный нож и незаметно сделал надрез в углу его мешка.
— Мне понравилось твое можжевеловое варево, — сказал викинг, возвращая рог. — Если тебе ничего от меня не надо, благодарю и желаю здравствовать.
С этими словами он снова взвалил мешок на спину и продолжил путь.
Вскоре за деревьями заблестело озеро с поросшими тростником берегами. За ним пошли одиночные крестьянские дворы, обрабатываемые поля и луга. Фольке заметил, что его мешок стал легче.
На пологом склоне с редкими голыми дубами викинг обнаружил заброшенный хлев без дверей и присел отдохнуть на высокий, как скамейка, порог. Здесь он снял с плеч свою ношу и обмер, заметив, что угол мешка сморщился, как высохшее яблоко.
Нащупав пальцем небольшую дырку, Фольке понял, что часть драгоценного содержимого осталась на дороге. Тогда он перевязал место пореза веревкой, снова взвалил мешок на плечо и поспешил к пещере карлика.
Однако на этот раз в ней никого не оказалось. Лишь кучка золы осталась на месте костра. Усталый и злой пустился Фольке в обратный путь. По дороге ему удалось подобрать лишь несколько монет, большая часть пропажи сгинула, спрятанная под снегом до следующей оттепели.
Лишь к вечеру успел он снова добраться до заброшенного хлева. Гнев и обида быстро отступили перед свойственной ему крестьянской расчетливостью, и Фольке успокоился.