2 ноября экспедиция выступила в обратный путь. Сесть в седло Пржевальский не мог. Даже в телеге, которую пришлось купить в Гучене, ехать было мучительно: от тряски усиливалась боль.
Больного путешественника мучила мысль о том, что он возвращается, не осуществив дела, за которое взялся. Горько было ему сознавать, что на обратный путь уйдет еще месяц, что «приходится тащить пудов сто клади до Зайсана и обратно совершенно бесполезно», что понапрасну «верблюды натрутся, да казаки истомятся каждодневным вьючением».
В другое время мысль об утомительном труде его спутников не озаботила бы Пржевальского. Путешествие в его глазах было работой, — тот, кто за нее взялся, должен ее выполнять. Сам он в пути работал больше всех.
Но теперь его мучило сознание, что этот ежедневный утомительный труд выполняется не для того, чтобы на карту пройденного пути легло еще несколько километров неисследованного прежде пространства, не для того, чтобы коллекции экспедиции обогатились новыми чучелами зверей и птиц, прежде неизвестных науке. Теперь все тяготы путешествия его спутники несли лишь для того, чтобы доставить его, больного, в Зайсан…
Караван шел без дневных привалов, от восхода до захода солнца. Все это время больной Пржевальский должен был трястись в телеге. Холода стояли лютые, пять суток подряд ртуть в термометре замерзала. Ночью в юрте мороз доходил до 26°.
И все же Николай Михайлович не оставлял своих наблюдений, регулярно вел дневник, делал метеорологические записи, поддерживал дисциплину в своем отряде.
Наконец 20 декабря караван пришел в Зайсан.
Здесь Пржевальский пробыл три месяца. Он стал поправляться, но на вынужденной стоянке и он и его спутники чувствовали себя как в тюрьме.
Зато какой радостью сменилось унынье, когда 19 марта, с первым весенним теплом, они собрались в путь.
Вдруг в 4 часа дня прибыла эстафета из Семипалатинска. Генералы Полторацкий и Кауфман сообщали о конфликте с богдоханским правительством.