Ну, вот. Обе цепи, больше трехсот немцев, поднялись. Идите, зеленые гадюки! Строчите из автоматов! Идите ближе. Быков припал к «Максиму» и ждал. Он хотел, чтобы они перестали его бояться. Он хотел, чтобы они совсем перестали его бояться и подошли ближе. Тогда он их встретит. Вот они уже выпрямились. Они бегут. Что же, Быков, ты совсем не будешь стрелять!
Огонь — неожиданно, как грозовой ливень. «Максим», теперь твое слово! Мы не пропустим их.
Быков все время сохранял хладнокровие. Он не подпустил немцев на бросок гранаты. Страшным огнем в упор он разорвал их цепь на клочки, немцы начали падать— мертвые, другие повернули и кинулись бежать, но тоже падали, им негде было укрыться, Быков расстреливал их, и какой-то немецкий офицер кричал и кричал, собирая уцелевших солдат.
Потом Быков перетянул пулемет на старое место, где начал бой. Траншейка была короткая — всего двадцать метров, и он сделал это скорее по привычке.
Он снова закурил. Капельки пота на лбу стали теплыми. Быков много курит после этого дня.
…Как они сидели в траншее с Лаптевым, накрывшись плащ-палаткой и разговаривали, когда это было? Всего два дня назад. Ночью шел дождь, и они накрылись плащ-палаткой вдвоем и говорили о том, что оба пойдут учиться и станут командирами.
— Еще повоюем, пожалуй, лейтенантами?
— Наверно. Обязательно пулеметчиками. А домой не хочется?
— В отпуск хорошо бы после Крыма. Только далеко. А учиться на пулеметчиков, больше никуда.
— Запахни-ка тот конец, капает за воротник мне, Костя.