Вот и Симанова поляна, и остатки их вчерашнего костра. Вот и овраг. Он совсем не та кой крутой, как был ночью, и с него совсем легко спуститься. А вот и ручей… Ничего в нем страшного нет. Ручей как ручей. И место можно выбрать поуже и в два шага через ручей перешагнуть.
— Дедушка, — спросил Ильюша, — почему ты не стрелял по глухарям, которые дрались; ведь их обоих убить можно было?
— Потому что я никогда в зорю больше двух самцов не бью. Птицу беречь надо. Есть такие охотники, шкурники, которые ради наживы готовы весь ток перестрелять; пройдет время, сами на себя пенять будут, потому что глуха рей уж и так все меньше и меньше становится.
— Так ты бы, дедушка, самку убил. Ведь ты ни одной самки не убил, — говорил Ильюша.
— А этого братец, уж совсем нельзя, — воз разил Герасим, — весной самок бить и закон не дозволяет.
— А разве есть такой птичий закон? — удивленно спросил Ильюша.
— Закон не только птичий есть; насчет вся кой охоты закон есть. Когда самки детенышей выводят- звери ли, птицы ли, рыбы ли, все равно — их закон бережет. Дичь хранить надо; дичь- то ведь богатство наше. -Прежде, в старое время, как я еще молод был, дичи всякой гораздо больше водилось. А теперь ее год от году уменьшается. Зато теперь и законы про это написаны и охотничьи союзы устроены, чтобы богатство это охранять и чтобы охота была правильная.
— Так тогда, дедушка, много таких зверей разведется, которые сами зверей да птиц губят; вот, например, в роде медведя или волка.
— Нет, Ильюша, такой зверь хищным называется. Его во всякое время закон бить дозволяет. Медведя или волка, лисицу или рысь. И птиц тоже хищных, как ястреб, во всякое время бить можно.
Все, что дед рассказывал, казалось Ильюше таким новым и необыкновенным. Мальчик начинал понимать, что охота не простая забава, что это большое и важное дело, которое надо любить и хранить.