Герасим сам чувствовал себя командиром и ему казалось, что он даже помолодел.
Он оглядывал свое «воинство» и все думал: «не забыть бы что», «не испортить бы дела», «не осрамиться бы перед городскими охотниками».
Заметив, что один из крестьян, который дол жен был встать в линию стрелков, одет в темный полушубок, Герасим окликнул его:
— Арсений, слышь, Арсений. — Ты уж больно темно оделся. Тебя на снегу издалека видать будет. Ты бы что белое сверху накинул!
— И так ладно, — ответил Арсений,- что я тебе полотенцем что ли повяжусь? — Я ведь не в сваты собрался!
Крестьяне шутили, смеялись и друг друга поддразнивали, но по мере приближения к повороту на Ополье толпа стихала.
Народ, видимо, понимал, что действительно шумом и криком все дело испортить можно.
— Васютка,- обратился Герасим к невысокому крестьянину, которому было уже лет за тридцать, но которого все село, надо думать — за малый рост, иначе, как «Васюткой», не называло. — Ты, слышь, Васютка, расторопный человек и на лыжах бегать горазд, так вот что: я буду заводить облаву справа от стрелков, а ты заводи слева. Как молчунов вытянешь, примерно, на версту от опушки, так гляди на меня. Я руку подниму, а ты тогда заверни на меня линию и веди ко мне загонщиков, чтобы линия правильно вышла.
— Ладно,- ответил Васютка.
Наконец, вот и поворот на Ополье, вот и верстовой столб; впереди уже недалеко угол Сорокового бора. Влево от него протянулось под изволок поле, которое постепенно переходит в длинный овраг, по названию «Люткинский», потому что за оврагом небольшая деревня Лют кино раскинулась.