— Да знаю, знаю, родной. Очень болько?
— Больно, Мадди. Да, очень. — Он помолчал. — Именно так, очень больно.
— Попробуй поесть немножко, дорогой, — нежно уговаривала Маделин, — а я покамест почищу рану. — И она принялась лизать раненое место.
— Давай, папочка, — пригласил его Магнус, набив полный рот. — Хорошая кормёжка. Папочке станет лучше.
Поздним утром дела пошли на лад. Нога у Марка Аврелия всё ещё сильно болела (и хромота, кстати, осталась у него на всю жизнь), но вкусная еда и нежный уход жены почти вернули ему прежнюю словоохотливость. Чувство вины, которое он испытывал с тех пор, как язвительно говорил о сыне с Роландом, плюс искренняя благодарность за спасение воодушевили его на короткую, но торжественную речь.
— Магнус, мой мальчик, — начал он, — я должен поблагодарить тебя от глубины, можно сказать, души за твой беспримерный подвиг, за избавление меня от… от того предмета. — Он не мог заставить себя произнести слово «мышеловка». — Если бы не ты, я, безусловно, испробовал бы то средство от всех болезней, то состояние холода, которое уравнивает мышь высокого и мышь низкого происхождения, которое всё завершает, которое рано или поздно является и забирает всех. Прими же мою благодарность, дорогой мальчик. Мою вечную, выражаясь точнее, благодарность.
Магнус смотрел на отца с непонимающим видом.
— Папочка говорит «спасибо», — пояснила Маделин.
Она нежным взглядом окинула своих любимых. Муж, конечно, страдал от боли, но был жив, в здравом уме, избежал страшной участи! А его спаситель, их сын, этот супермыш, чьи крепкие зубы всё ещё продолжали трудиться, чей толстый живот надулся от сытости… Какой же он великан среди мышей! «Считается в высшей степени почётным», — так сказал этот славный мистер Роланд. Всё вокруг казалось прекрасным.
Но тут же Маделин, как ей было свойственно, впала в волнение. За Марком Аврелием надо ухаживать, заботиться о нём. Но где? Сам он какое-то время добывать себе пропитание не сможет, значит, надо, чтобы где-то поблизости находился порядочный источник пищи.