Вольфу, однако, этот шум очень нравился, и теперь, оставшись при маме один, он стал внимательно прислушиваться к музыке (Мэри в это время крепко спала под звуки рояля).
Хозяйка обычно играла дважды в день — поздним утром и ранним вечером. Вечерний концерт доставлял Вольфу особенное удовольствие, потому что он успевал днём выспаться и к вечеру чувствовал себя бодро. Он взял себе за привычку садиться у самого входа в норку около ножки рояля и слушать музыку, звучавшую у него над головой.
Обнаружилось, что, даже когда рояль умолкал, в голове у Вольфа продолжала звучать услышанная мелодия, и он напевал её про себя почти беззвучно, пока они с мамой рыскали по ночному дому.
— Хотелось бы мне, чтобы мыши умели петь, — сказал он как-то маме, — а не только пищали. Вот если бы я умел петь…
Ночные поиски у Мэри выдались не очень удачные, она устала и проголодалась.
— Мыши? Петь? — воскликнула она. — Не говори глупостей, Вольфганг Амадей.
«Ну вот, она на меня рассердилась», — подумал Вольф и не стал больше говорить на эту тему. Но думать не перестал. На другой же день ему даже приснилось, как он поёт.
Проснулся он в середине дня, когда (будь ему это известно) хозяйка дома обычно ложилась вздремнуть после ланча. Мама Мэри тоже спала крепким сном, и Вольф потихоньку выбрался из норки, залез наверх по ножке рояля, прошёл по клавиатуре и уселся на среднем «до», как раз под изящной надписью «Стейнвей и сыновья».
Он сидел и думал об одной мелодии, любимой мелодии хозяйки. Она играла её так часто, что Вольф знал её наизусть.
«Вот если бы мыши умели петь, — думал он. — Сейчас самый идеальный момент, самое идеальное место и, по мне, так идеальная песня. — И он вздохнул. — Увы! Может, если не спою, так попытаюсь пропищать».