Он вытащил из-за пояса небольшую табакерку и сунул ее в руку Финдлейсона, говоря:
— Нет, не бойтесь. Это просто опиум, самый чистый опиум.
Финдлейсон взял в руку две или три темно-бурые лепешечки и полубессознательно проглотил их. Это было во всяком случае хорошее средство против лихорадки — против лихорадки, которая поднималась из мокрой почвы и начинала охватывать его, — ведь он видал раньше, что мог делать Перу среди убийственных осенних туманов после одного приема лекарства из своей табакерки.
Перу кивнул головой, и глаза его заблестели.
— Скоро, очень скоро сагиб увидит, что он опять станет думать, как следует. — Я тоже… он взял щепотку из своего драгоценного ящичка, снова покрыл голову своим дождевым плащом и спустился вниз, чтобы посмотреть, что делается с судами. Было так темно, что ничего нельзя было различить дальше первого быка моста, и ночь, по-видимому, придала новую силу реке. Финдлейсон стоял, опустив голову, и думал. Одного вопроса относительно одного быка — седьмого, он никак не мог разрешить. Цифры являлись перед глазами по одиночке и через большие промежутки времени. В ушах его стоял какой-то звук, могучий и приятный, вроде самой низкой ноты контр-баса, очаровательный звук, к которому он, кажется, прислушивался уже много часов. Затем около него очутился Перу, который кричал, что проволочный канат лопнул, и суда с камнем оторвались. Финдлейсон видел, что флотилия освободилась, суда расставились в форме веера и двигаются вперед.
— Обрубок дерева толкнул их. Они все уйдут, — кричал Перу. — Главный канат лопнул. Что вы делаете, сагиб?
В высшей степени сложный план вдруг мелькнул в уме Финдлейсона. Он видел, что канаты переходят с одного судна на другое, образуя линии и углы, причем каждый канат горит белым огнем. Но один канат был самый главный. Он отлично видел этот канат. Если ему удастся схватить и потащить его, то математически и абсолютно верно, что пришедший в беспорядок флот соединится в затоне за сторожевою башнею. Он одного не понимал: почему Перу так отчаянно удерживал его за платье, когда ему надобно как можно скорее идти по берегу? Надобно оттолкнуть ласкарца тихонько и осторожно, потому что, во первых, необходимо спасти лодки, во вторых, доказать удивительную легкость задачи, которая кажется такою трудною. Затем — но это, по-видимому, не имело никакого значения — проволочная веревка скользнула по его руке и обожгла ее, высокий берег исчез и с ним вместе исчезли все отдельные данные задачи. Он сидел в темноте, под дождем, сидел в лодке, которая кружилась словно волчок, а Перу стоял над ним.
— Я забыл, — вполголоса проговорил ласкарец, — что натощак и для непривычного человека опиум хуже всякого вина. Кто тонет в Гунге, тот идет к богам. Но у меня нет желания предстать перед столь великими господами. Сагиб, умеете вы плавать?
— Зачем? Он умеет летать, летать с быстротою ветра! — отвечал Финдлейсон.
— Он помешался! — пробормотал Перу. — Он ведь оттолкнул меня, словно кусок навозу. Он сам не знает, где его ждет смерть. Эта лодка не продержится и часа, даже если она ни с чем не столкнется. Неприятно смотреть прямо в глаза смерти.