— И ты очень нежно относишься к этому своему народу, — заметила тигрица.
— Да ведь они мои. Когда старуха ворочается на постели, она видит во сне меня, девушки ищут меня глазами, прислушиваются к моим шагам, когда идут к реке со своими сосудами. Я хожу около молодых людей, когда они в сумерках ждут за воротами, и нашептываю слова одобрения белобородым старикам. Вы знаете, небожители, что из всех нас я один постоянно хожу по земле и не хочу находить удовольствия на наших небесах, пока хоть одна зеленая былинка вырастает из земли, пока хоть одна парочка шепчется в сумерках под сенью рощи. Вы мудры, но вы живете слишком далеко, вы уже забыли, откуда произошли. А я не забыл. Вы говорите, что огненные кареты питают ваши храмы? Что огненные кареты привозят сотни пилигримов туда, куда в прежнее время приходили лишь десятки? Это правда. Это правда на сегодня.
— А завтра они умрут, брат, — сказал Ганеш.
— Молчи! — закричал бык, видя, что Ганумен снова выдвигается вперед. — А завтра, возлюбленный, что же будет завтра?
— Вот что. Новые слова прокрадываются в речи простого народа, слова, которые ни боги, ни люди не могут задержать, — дурные, бездельные слова (неизвестно, кто первый пустил их в ход): будто они устали поклоняться вам, небожители.
Все боги тихонько рассмеялись.
— Ну, а дальше что, возлюбленный? — спросили они.
— Чтобы скрыть эту усталость, они, мои люди, станут сначала приносить тебе, Шива, и тебе, Ганеш, более щедрые жертвы, будут громче славословить вас. Но слова расходятся все дальше, и скоро они станут меньше давать вашим жирным браминам. После этого они забудут ваши жертвенники, но это будет делаться постепенно, так что никто не скажет, когда именно началось это забвение.
— Я так и знала, я так и знала! Я то же самое говорила, но они не хотели меня слушать, — сказала тигрица. — Мы должны были убивать, мы должны были убивать.
— Теперь уже поздно. Вы должны были убивать с самого начала, когда люди, пришедшие из-за моря, еще ничему не учили мой народ! Теперь мой народ видит, что они делают, и это заставляет его думать. Он думает не о небожителях. Он думает об огненных каретах и о других вещах, которые сделали строители мостов, и когда ваши жрецы протягивают руку и просят милостыни, он дает неохотно и мало. Этим начинается у одного, у двух, у пяти, или у десяти, а я, живя среди своего народа, знаю, что делается в сердцах людей.