— А это, товарищ уполномоченный, шакалы услышали мою команду и становятся в строй. Они у меня, товарищ уполномоченный, дисциплинированы: знают, что начальство приехало.
Поздоровавшись с заключенными, я велел Потапову распустить строй, но он, желая показать мне вымуштрованность «шакалов», стал подавать зычные команды; «Кррру — ГОМ!... Напрррааа — ВО!.. Налеее — ВО»!..
Когда я приказал ему во второй раз распустить строй, он гаркнул: Пулей влетай в барак! Ни один не показывай из барака своего рыла, а то дрыновать буду»!
Получив от Потапова интересовавшие меня сведения, я собрался уезжать.
— Товарищ уполномоченный, не хотите ли посмотреть на моих шакалов? — предложил мне Потапов.
Шагах в пятидесяти от домика, в котором он жил сам и шагах в пятнадцати от барака № 2, в котором жило более половины всех заключенных «Овсянки», Потапов показал мне большую яму, прикрытую обмерзшими и покрытыми снегом досками и сообщил «Тут лежит четыреста шакалов. — Адъютант!» — заорал он.
— Петровский! — послышался сейчас же не менее зычный голос «стукача» — дневального: — гражданин начальник зовет, пулей лети к нему!»
Через несколько мгновений к Потапову подлетел Петровский. На него было больно смотреть: это был подросток, на вид лет шестнадцати — семнадцати; на ногах у него болтались окончательно истрепавшиеся лаптишки, на голове что-то отдаленно похожее на шапку, одет но был в два грязных мешка с дырами для головы и рук.
Что прикажите, гражданин начальник! — спросил он, глядя еще детскими, впалыми от худобы, страдальческими глазами на грозного Потапова и стараясь угодить ему каждым своим движением.
— Петровский, ну-ка покажи товарищу уполномоченному своих приятелей! — сказал Потапов, показывая на яму.