В средине месяца, наконец, протащила величественная Обь свои разбитые торосистые оковы и задышала часто весенней пряностью. Вместе со льдом ушли в Арктику холода, моржи, тюлени и снежные пурги. В воду падали хлопотливые перелетные стаи дичи. Берега реки расцветали талами.
В эти дни рыба шла из моря в губу для метания икры. Шли в воде плотные косяки чопорных благородных нельм, суетливых моксунов, прытких сырков и чванливых налимов.
Рыбное обилие стремилось к живунам, к сорам — протокам Оби и заливным лугам, к тиши и покою сытых заводей. Начинался вонзь — весенний ход и весенний лов рыбы в ненецком колхозе «Нарьян Хаер».
Шибко густо и неожиданно идет в воде рыбья орда. Старики-ловцы говорят, что бывают места, когда весло в воде стоит «попом» — до того плотно подается вонзевая рыба! Едешь на берестяном колдане, гребешь с трудом и дном тащишься по спинам табуна!
Это самое промысловое время, самое дорогое и напряженное. Тут уж не зевай, а лишь поторапливайся.
Колхозники начали ловить дружно.
Ходили невода в воду, не щадили рыбу. К концу июня прошел вонзь. Сегой с бригадой приехал в Нори и доложил в правлении о том, что план они выполнили на сто тридцать процентов.
Осень наступает на Ямале всегда неожиданно. Первыми чувствуют ее пернатые гости юга. В сентябре шумными и крикливыми стаями стали улетать на юг ожиревшие гуси и красавцы лебеди. Забеспокоились в заводях гаги. Затихали на небе пожарища солнца, и ночь вступала в свои семидесятидневные права, а земля, не успевшая оттаять за лето на полметра вглубь, стала вновь застывать.
Надвигалась полярная зима.
В эту пору окружной комсомол в Сале-Харде получил из Нори от комсомольца Ядко Сегоя следующее письмо: