— А дальше? До таежных станов эвенков, до глубинных тундровых стоянок ненцев?
— Это, пожалуй, нам не взять. Как лететь-то? В тундре — болота да кочки, в тайге — леса и пади. Ни воды — большой и широкой нет, ни земли — луговой, раздольной не найдешь. Кругом аварии, а не места.
Между тем, весть о новом «большом Красном законе»[57] в этот же день достигла стойбища оленеводов и охотников, кочующих около Игарки. К вечеру в город приехали летними санками делегаты — ненцы, эвенки, кеты, селькупы, якуты. Они явились в политотдел и попросили:
— Давай бумагу с большим Красным законом.
— Вы из соседних с Игаркой колхозов, товарищи? — спросили их.
— Мы из тундры.
— К вам на днях поедут работники, помогут разобрать проект Конституции,
— Зачем так скажешь? Один день позднее — худо. Сейчас надо. Тундре новый закон вышел, тундра его просит к себе скорей.
— Через три дня самолеты доставят проект в Туру, Байкит, Хатангу, на Пясину, к озеру Куэн-Куэлю...
— Железная птица, — перебил начальника политотдела безволосый старик Айва-Седа, что значит «Лысый», проживший в снегах сто шестьдесят лет и зим[58], — хорошая птица. Она быстрая, как пуля, как вольный олешек. Но железная птица устанет — ей встать на тундру негде. Она принесет закон только ненцам в стойбищах Брата Моря[59].