Помню, собираясь на белкование с Бенетосей и его сыном, я долго противился обшивке моих лыж. Восемь лап оленя, подшитые к лыжам, давали себя чувствовать на ходу, лыжи становились неходкими, тяжелыми.
— Слушай, парень, — строго сказал мне старик, — как пойдешь в лесу? Голова твоя пошто плохо думает?
— Почему, Бенетося? — упрямился я. — Вот погоди, старый, посмотрим, кто из нас больше белок убьет. Лыжи у меня легче, и я смогу быстро итти и по пороше и за собакой.
— Быстрый ты пошто, как сова? А как бугор попадет? Как подниматься будешь на косогор, на гору вбежишь, из лога выйдешь?
— Как? На палки налягу...
— А из чего стрелять будешь?
— Из ружья, конечно.
— В руках, парень, у тебя дерево будет, а ружье за спиной. Пока ты его добудешь — белка улетит, олень убежит, горностай смеяться устанет. Бери камус и обшивай, парень.
Шкуру прибивают по ходу, так, чтобы скольжение ее об снег получалось «по шерсти». На камусных лыжах невозможно попятиться назад. Шерсть моментально поднимается, набивается снегом, образуя цепкий и прочный тормоз. На косогорах, на обрывистых берегах рек лыжи держат охотника, не давая ему скользить вниз. В то же время руки остаются свободными, и охотник может стрелять из любого положения, не боясь скатиться под уклон.
В первый же день пути, только что вступив на след полесников[63], я в полной мере оценил простую мудрость устройства таежных охотничьих лыж.