— О нем беспокоиться нечего, — пробовал успокаивать я, — он удалый охотник. Да кто его сейчас тронет-то...
— Э-э, парень, время сейчас в тайге бойкое. Черный зверь сейчас вставать начинает к беличьим свадьбам.
— А что они ему? Или время такое...
— Свадьбы ему нужны. Он белку в это время кушает.
— Медведь? Белку?
— Да, белку.
— На деревья в гайно залезает?
— Нет. Идет, видит: свадьба. Ложится под деревом, брюхом кверху, лапы поднимает. Лежит как мертвый, а сам свистит, как белка. Свистит. Одна белка услышит — прыгает к нему на снег, он ее в рот. Другая придет — опять ест. Много так ловит, хитрый он. Любит медведь улюку. Жирная она, лесом пахнет, орехами. Он и горностая так заманивает. Лежит, пищит — пакость бежит. Беда хитрый он весной. И злой. Ласку он боится. Пошто боится? Ладно, парень, пойдем, я тебе у костра Ялэ расскажу про хитрую ласку.
Опасения Бенетося были напрасны. Подойдя к «месту», мы увидели Ялэ, деловито развешивающего на шесты мокрые шкурки. Ярко горел костер, снег таял в котле; как всегда, Басо лежал возле огня. Видимо, мальчик пришел совсем недавно. Бенетося, сдерживая радость — радоваться могут только женщины, — окинул трофеи сына и спросил:
— Лес там всякий?