Девять огромных псов вихрем несли на юг легкие нарты. Скупое весеннее солнце на небе, пышно разодетом в песцовые груды облаков, впервые улыбалось полярной земле, глубоко спрятанной под сугробами. Воздух был чист и пьянящ: ветра с юга добрели сюда с запахами весны и трав.
Упряжка лихо взяла подъем с реки на крутой берег. Наверху нарты остановились. Каюр слез с санок и повернулся по следу. Голубые глаза его смотрели на черный силуэт домика, видневшегося в равнине. Там, поодаль от зимовки, стояли две человеческие фигуры. Каюр взял из саней винчестер и троекратно выстрелил; даль донесла в ответ глухие удары разрозненных залпов. Улыбаясь, каюр вынул из-за пазухи малицы записку и пробежал ее: «Я был трусом. Спасибо. Дверь можно не закрывать: вернусь через сутки; В окна стрелять не буду. Положите на стол хотя бы один нож: консервы вскрыть нечем. Игнат, ты молодец, товарищ Игнат».
Упряжка дружно рванула. Путь лежал к югу, через синий Байдарак с его гомоном птичьих базаров, сквозь хаотические горы голубых и зеленых торосов льда, через многие сотни бездорожных километров, где счастье и успех стремлений не размерены станциями и километровыми столбами.
Каюр разговаривал с собаками:
— Быстро, ребятки, мы запаздываем, редактор ждет от нас очерков и статей. Белый, выше хвост, старик! Кыш-кха! Усть-усть!
И он запел:
В морской пучине
Кто слезы льет, —
Тот не мужчина,
А кашалот...