Никто не двинулся. Злоба несла легко. Рывком прыгнул Тайшин к нарте, схватил тяжелый олений рог и пошел, ощетинившись злобой, на Ваули. Два шага от нарты — полпути до цели. Но на полпути вдруг стал Майри. Желваки на его плоском коричневом лице вздулись, и глаза потухли в суровом прищуре.
— Тайшин!— только и крикнул он, как тот далеко отбросил рог, рухнул в снег и, хрюкая, пополз к Пиеттомину.
— Ваули, я стар, — ловил руку, целовал, а когда тот с отвращением вырвал ее, стал лизать ноги и полы малицы. — Я стар, я буду хорошо служить тебе. Уплачу много-много выкупа и буду носить дань. Если хочешь, я уйду далеко на Земли Конец, к Большой воде[25] и буду добывать песца с сыновьями. Только не надо бить старого Ваську.
Ваули давно не слушал его. Стоял неподвижно и испытующе глядел в лицо Нечаевского.
— Так в чум зовешь к себе? За гостеприимство хочешь отплатить? Если друг ты мне, как в тундре, — верю! — Пнул князя, шагнул мимо к нарте, поднял оленей. — Майри, Янтик, Янка, Зелл, едем к купцу в гости!
Через минуту нарты оторвались от толпы и умчались вдаль.
* * *
Давно были сняты теплые малицы с мохнатыми пандами. Спирт, обжигающий чай и яства. Стол, спирт и люди. Люди, пьяная похвальба Янки Муржана и жвачный табак.
Гости обвыклись в тепле. Янка, лежа на лавке, первый раз в жизни пел свою родовую песню о том, что думал, монотонную и тягучую.
Притворяющийся пьяным, Нечаевский обнимал трезвого Пиеттомина и жаловался: