— Рази жисть стала купцу? Как война, али мир — так наш карман трещит. Мы — купцы — держим на своих плечах Рассею! А что нам? Шиш! Дворянам — и земля, и дворовые-крепостные, и чины разные, почет, а мы ме-ща-ны! Эх, рази это царь!..
— Мой ум так ходит, — сдержанно отвечал гость, — зачем царским людям тундра? Пошто они идут сюда, обижают неньча и учат их забывать свои законы? Пусть уйдут они отсюда от нас, пусть не берут у нас оленей и зверя. И ты уходи от нас, «Большое брюхо», не вози к нам в чумы горе и водку. Уходи... Старики помнят, когда пришли царские казенные люди в тундру, и неньча с той поры хуже, куда хуже стал жить! Правды я ищу, «Большое брюхо», правды!
Майри, тоже совершенно трезвый, не слушал их. На тропе зверя, когда белковал в урманах, не слушал так. Вдруг среди пьяного шума, храпа, пения и ругани почудился ему отдаленный выстрел за окном. Ходакам вскочил, напружинившись, как тетива настороженного лука. Нечаевский, заметив его беспокойство, заорал еще пуще прежнего:
— Правильно, друг! Уйти надо нам отсюда! На какой хрен царю эта холодная земля! Уйти нам надо, верно!
* * *
Забрали их так же неожиданно, как отрезвел купец. Никто не сопротивлялся. Все оружие было отставлено к двери, ножи с поясами сняты. Доверчивые гости не могли допустить, чтобы хозяин так подло нарушил незыблемый закон гостеприимства тундры. Она не прощает этого никому.
Майри было пытался отмахивать кухонным ножом грязные руки казаков, тянувшиеся к Ваули, но его ударили сзади чем-то тяжелым по голове, и он упал. С улицы доносились редкие выстрелы и крики врасплох застигнутых людей.
Вязали пленников долго, длинными веревками, пиная и сквернословя. Скорняков целовал Нечаевского. «Большое брюхо», захлебываясь, вопил:
— Разбойников там душ пятьсот. Но сейчас они без Вавли — бараны. Пугни их, Владимир Александрыч, ружьишками да казаками — и разбегутся дочиста.