Нескончаемыми, нудными до этого, вечерами Зоя усаживалась у костра и начинала рассказывать обо всем, что видела и знала сама: о Ленине, о комсомоле, о советской власти; о женщинах, живущих в больших каменных чумах далеко-далеко, там, где тепло; о садах, о паровозе...
На беседы стали собираться женщины из соседних чумов и станов. Слух о луццы пирипчи[33] разнесся по всему стойбищу. К ней шли и несли больных ребят. Просили помочь сделать чистым чум, научить шить рубашки и печь хлеб. И, Зоя шла к ним с тазом, мылом, полотенцем, книгой, аптечкой, веселая и задорная.
Выскабливая доски у костра в глухих темных чумах, она пела звонкие песни. И не привыкшие смеяться учились первый раз в жизни весело улыбаться.
После работы с матерями Зоя собирала детвору: и начиналась возня, сборка кубиков, рассматривание картинок.
Провожали Зою с сожалением. Долго увещевали скорее приехать еще. Бывало и так: тайком от мужа счастливая ненка совала ей в руки подарок — кисы, ягушку; Зоя отказывалась, зная, что иной раз женщины отдают последнее, и на прощание сулила:
— Будешь так жить, тогда опять скоро приеду. А если грязь будет, не будет моя упряжка отдыхать у твоего чума.
И уезжала, провожаемая долгим взглядом сожаления, зависти и ласки.
Лед на молчаливой Оби был еще спаян крепко, когда кольцо недоверия и отчужденности вокруг комсомольцев прорвалось. В любую погоду, черной ночью или сереющим днем, подъезжали к чуму нарты. Белые или серые упряжки привозили людей. Комсомольцы выходили навстречу, ласково встречали гостей.
— Где лекарь? — спрашивает приехавшая ненка Солиндер у Андрея.
— В чуме. Пойдем, юро. Кого посетила болезнь в твоем чуме?