Проваливаясь в снегу, шли к чуму. По дороге женщина рассказывала:
— Анрик нюди хворает, боюсь умрет. Шаман два раза шаманил, два самых хороших быка взял, но боги сказали ему, что сын мой умрет. Про вашего лекаря много говорят в станах. Пусть он сильнее шамана будет, тогда я не буду верить шаману. Ой, русский, пусть сын мой живет! Войве![34]
Андрей принялся за дело. Шутка ли доказать ранее порабощенной женщине преимущество советской медицины, разбить веру в шамана и поколебать силу богов!
В чуме он заторопил Шубина:
— Товарищ Шубин, езжай скорее, надо ребенка вылечить во что бы то ни стало.
Вкратце он передал ему беседу с ненкой и ее желание.
— Судя по ее рассказам, ребенка залечил шаман. Легкую простуду он лечил навозом, медвежьим салом и еще какой-то гадостью, которой обмазал мальчика с головы до ног. Теперь у него жар, образовались нарывы и нагноение.
— И вы, товарищ Филиппов, — Шубина взорвало, — думаете, что я подобно Зое должен полоскать ребенка в теплой воде, шить и напяливать на него белье? Может вы и вшей заодно заставите искать? Я старый врач и не буду заниматься такими вещами. Товарищ Стародумова хлеб им печет и полы моет, а разве это дело, пусть подобные вещи делают специальные уборщицы. Мое дело осмотреть, установить диагноз, выписать лекарство, а для всего остального достаточно сиделки или матери.
— Что вы за чушь порете, доктор? Какие сиделки? Вы не в Свердловске, а за полярным кругом! Да ведь мать-то сама ничего не знает, читать не умеет, по-русски не говорит... Вы это забываете, что ли? Я вам приказываю, — горячился Андрей, — поехать и сделать все самому. Если нужно жить там десять дней, живите. Мойте, пойте, ухаживайте за ним, но мальчик должен жить. Понятно?
Мать ждет. Перед ней стоит нетронутая пища. Ее думы, сердце и чувства у больного ребенка. Она ждет и, наконец, тревожно спрашивает Андрея: