Пересиливая ветер, он крикнул вышедшей из женского чума девушке:
— Жди, Нумги, скоро приеду.
Темная, бесконечная ночь поглотила тундру. Привычно бегут олени, звенят копыта о твердый снежный наст. Только на северном склоне неба, словно гигантский костер, занимаются огненные сполохи северного сияния, растут переливаясь.
Ветер принес запах жилья. Павел остановил упряжку, словно охотник на беличьем промысле, крадучись, пробрался к чумам. Почти из-под ног выросла конусообразная груда.
Это — женский чум, здесь должна ждать Нумги. Девушки не было. Он прислонился к мохнатым шкурам чума. Было слышно, как внутри за шкурами, трещали дрова в костре, шумно спали люди.
Кто-то сбросил нюк[52]. Павел припал на снег.
— Нумги, это ты? Я жду тебя...
Он почувствовал ее совсем близко...
— Ты дрожишь, Нумги, тебе страшно?
— Бежим скорее, — прошептала девушка, — могут услышать, что тогда будет?