— Ну и что же? Не пошла? — добиваюсь я.
— Нет, не пошла. Воды мало! — Туркмен чмокает, крутит, вожжами, совсем как курский крестьянин, и хлопает ими по потному боку лошади.
— А это что? — показываю я на группу строений, которые ясно выступают вдали над водой.
— Промсел, Кураев там, — отвечает туркмен.
Не доезжая немного до промысла, стоящего тоже на сваях, вода из-под которых ушла, скатившись в русло пролива, я замечаю большие, бетоном облицованные ямы. Здесь солят рыбу. Намного дальше стоят прямо на песке громадные чаны — здесь тоже скоро посолят сазана. Арба быстро подкатывает к мосткам, и мне удобно сойти с нее непосредственно на помост.
Рубка башек сазана перед посолом.
Скученные старые постройки промысла, чешуя рыбы, лужи рыбьего жира и отбросы промысла.
Вхожу в лабаз. На полу лежат буро-золотистые сазаны; они медленно открывают рты и тяжело дышат, смотря круглыми, неподвижными зрачками. Около них сидят на скамейке-русские женщины с ножами в руках и, подцепляя багорками, режут рыбу. Резалки на этих промыслах, исключительно русские — из села Капустин Яр на Волге.
С трудом идешь по скользкому от слизи полу. Душно. Выхожу на мостки, расположенные над водой пролива. До того берега километра полтора, не больше. Налево широкое зеркало залива, лежащего в совершенно открытых песчаных берегах. Ни тростника, ни осоки — словом, ни одной травинки — вода и песок. Направо пролив, расширяясь, постепенно переходит в предустьевое пространство моря.