Мой новый знакомый, Василий, достает раков из садка, а Васька, его сын, считает и укладывает их в фанерный ящик из-под чая Центросоюза. Я стою на мостках, под которыми прыгает лодка, а вместе с ней то поднимается, то опускается Василий.
— Теперь нас, рачников, человек пять, не больше. Ну, городских там, железнодорожников я не считаю, — это так себе. А вот в 1914 году было человек двадцать пять. Пароходы ходили четыре раза в неделю в Баку и обратно, и на каждый грузили по пять — шесть тысяч раков. Ничего, зарабатывали!
Он откидывает из сачка мертвого, побелевшего рака. Рак шлепается на воду и медленно опускается на дно, раскинув наотмашь неподвижные клешни.
— Сколько? — спрашивает отец.
— Триста пятьдесят два, — отвечает Васька.
— Ну, еще полсотни — и будет, — замечает Василий.
На корме сложены рачьи ловушки, сделанные из крепкой сетки, натянутой на железные прутья. Форма ловушек напоминает громадные круглые мышеловки со входом сверху.
На приманку употребляются вобла, селедка или бычки.
Сейчас "рака здесь много", по заявлению Василия, и "он" (рак) идет и на старую наживку, а раньше надо было ежедневно ее менять. Плохо только, что рак не каждую ночь ловится. Если светлая, лунная ночь или сильный ветер, то раки сидят в норах и не попадают в ловушки.
— Шабаш! — командует Василий. — Идемте закусывать. Васька, ты убери тут. — Первый, раколов Красноводска вылезает из лодки, и мы идем к нему. Он живет тут же на набережной. Входим через глиняный коридор во двор, весь заставленный ловушками, шестами, веслами, наживкой, висящей на веревочках, а оттуда в полутемную (жарко и мухи) комнату.