Проснулся от какой-то возни и громких голосов на палубе.
Я поднялся. Оказалось, мы уже на месте выставки снасти.
Бросив якорь, Верды спускал на воду кулас.
Он распоряжался на туркменском языке, а артель, как цирковые акробаты, точно и быстро выполняла его приказания. Спустили кулас, бросили в него мачту с парусом, большой молоток, веревку, и трое туркмен ловко спрыгнули в него. Кулас подпрыгнул, как пробка, на волнах и медленно откачнулся от лодки. Ветер затих, но волнение еще не улеглось, и на западе синелась полоска, видимо, смущавшая Верды, который, как я заметил, раз или два оглянулся. Кулас уходил все дальше.
— Смотри! — показал мне Верды на чуть видимый поплавок снасти, который, появившись на короткое время, скрылся в воде. — Большой белуга!
Мы стояли под ветром, и туркменам на куласе с трудом приходилось выгребать против набегавшего волнения.
Я достал бинокль и смотрел, как один из них схватился за поплавок, затем за веревку снасти и стал перебираться по ней руками, лежа животом на борте куласа. Другой греб в веслах, а третий помогал переборке. Мелькали изредка крючки с белевшейся на ней селедкой или воблой. С куласа донесся крик. Все трое сошлись в одно место.
— Белугу тащат! — снова почему-то прошептал Верды.
Скоро показалась громадная рыба, которую рыбаки тихонько подталкивали к куласу.
Момент — и один из них ударил раз-два сразмаху деревянным молотком по голове белуги. Другой закинул петлю из веревки, которая шла к блоку мачты. После этого двое стали вытаскивать рыбу, как бы "талями через блок мачты, а третий стоял наготове с топором в руке. Как только белугу подняли почти до половины туловища, он разрубил башку белуги и стал быстро привязывать к мачте рыбу.