— Да на что мнѣ ваши законы? теперь не то время… теперь надо разрушать своды, а не опираться на нихъ. Законъ только стѣсняетъ личность, говорилъ Коля, впрочемъ замѣтно спадая съ тона.
— Что вы заварили эту кашу во молодости лѣтъ и глупости, это не подлежитъ сомнѣнію. Но неужели же вы не видите, что вамъ помогаютъ оправдаться? Знаете ли вы что съ вами будетъ, если васъ уличатъ въ подученіи крестьянъ?
Кодя ничего не возражалъ и стоялъ, потупивъ голову; что-то непріятно съеживалось въ немъ….
— Такъ лучше ужь распишитесь въ глупости-то, продолжалъ исправникъ, подводя его къ столу и, подавая листъ бумаги.
Опять что то шевельнулось въ Колѣ; онъ смутно сознавалъ, будто что-то не хорошее дѣлаетъ; но все-таки далъ подъ диктовку исправника довольно безграмотное показаніе о томъ, что и не думалъ волновать крестьянъ, а такъ себѣ, шелъ мимо, и просто остановился потолковать…
— Теперь можете идти! сказалъ слѣлователь.
— Это насиліе, ворчалъ гимназистъ, можно все застявить писать штыками!
— Вы сперва перомъ-то выучитесь, а то вонъ вы написали митежъ, вмѣсто мятежа, сказалъ засѣдатель.
Ѣдучи съ исправникомъ въ городъ, Коля всю дорогу поглядывалъ на него, словно собираясь вступить въразговоръ; но тотъ упорно глядѣлъ на свою сторону, занятый своими мыслями.
Дѣло въ томъ, что Горобцу очень хотѣлось попросить исправника не разсказывать его продѣлки инспектору; а самолюбіе не допускало унизиться до просьбы. Станція миновала за станціей, а онъ нее не могъ рѣшиться; осталось верстъ десять до города; Коля, скрѣпя сердце, рѣшился попробовать…