— Ученики бунтуютъ, поправился тотъ.
— Если вы еще разъ позволите себѣ подобныя выраженія, я и васъ попрошу выйдти въ отставку, несмотря на ваши лѣта….
— За что же? оправдывался надзиратель.
— Если вы такъ… недальновидны, что не понимаете этого, какъ прикажете вамъ отвѣчать?
Онъ пошелъ въ столовую. Тамъ въ самомъ дѣлѣ былъ ужасный гвалтъ, стукъ ножей, вилокъ, крики; воспитанники пускали въ эконома пирогами, кусками хлѣба, чѣмъ попало. Увидѣвъ инспектора, всѣ затихли.
— Что это такое?
— Помилуйте, ѣсть нельзя, масло тухлое, въ говядинѣ мочалки, раздавались голоса.
— Извольте разобрать, кто первый началъ, отнесся Разгоняевъ къ надзирателю;- наша же обязанность доносить мнѣ немедленно о малѣйшей небрежности эконома… Я самъ былъ гимназистомъ, и кое-что знаю….
Тонинъ занималъ небольшую квартиру невдалекѣ отъ гимназіи. Разгоняевъ вошелъ въ маленькую переднюю — ни души; сальная свѣчка нагорѣла на залавкѣ, въ комнатахъ тишина. Онъ насилу отыскалъ въ стѣнѣ гвоздь, повѣсилъ шинель, наткнулся въ темной залѣ на что-то большое, и пошелъ на свѣтъ изъ слѣдующей комнаты. Опять никого нѣтъ. Экономическая лампочка тускло освѣщала запыленный, залитой чернилами письменный столъ съ разбросанными книгами, кресло съ торчавшею изъ сидѣнья мочалой, продавленный диванъ, шкафъ съ книгами и стклянками.
Разгоняевъ постоялъ, постоялъ и хотѣлъ было идти назадъ…