Такъ прошли недѣли двѣ. Владиміръ Ивановичъ сталъ выходить въ садъ, возвратился аппетитъ; наконецъ, онъ и объ отъѣздѣ сталъ поговаривать. Майоръ все еще удерживалъ его.
Пришелъ и день отъѣзда. Дорогой Владиміръ нѣсколько разъ принимался перечитывать письмо, но лицо оставалось покойнымъ; отросшія за болѣзнь бакенбарды еще болѣе маскировали выраженіе. На одной станціи онъ закурилъ письмомъ сигару.
"Хуже чѣмъ у меня въ горячкѣ…. А если это напускъ?" приходили ему въ голову отрывочныя мысли. "Мы? Не нашъ? Что жь такое мы? революціонная партія, что ли?"
Русановъ даже улыбнулся, и самъ сталъ напѣвать какую-то безсмыслицу:
О Россея, о Россея, о Роосеюшка моя!
Широко ты разыгралась, разудалая земля!
А ямщикъ, слушая его, а себѣ затянулъ:
Офицерикъ молодой пушку заряжалъ,
Пушку заряжалъ, въ Кострому-городъ стрѣлялъ….
Такъ и до городу добрались. Пудъ Савичъ обрадовался возвращенію жильца. Сослуживцы обрадовались тому, что явился лихой помощникъ. Доминовъ обрадовался несказанно.