— Будьте покойны, говоритъ Русановъ, — я все объясню Доминову…
— Вѣдь что обидно-то, пока нуженъ былъ человѣкъ, всякій заискивалъ: Митрій Митричъ, любезнѣйшій Митрій Митричъ, почтеннѣйшій Митрій Митричъ! А какъ бѣда надо мной стряслась, всѣ словно въ воду окунулись…
— Такія-то дѣла, и безъ того-то подъ старость неможется, и болѣзнь-то, и силъ-то нѣтъ, а тутъ еще горе-горюшко, говорила старуха Катенькѣ.
— Нельзя ли похлопотать, Владиміръ Ивановичъ? Сына у нея въ острогъ взяли.
— Въ острогъ? переспросилъ Русановъ.
— Изволишь видѣть, ваше благородіе, заговорила старуха, — дѣлалъ онъ каку-то, прости Господи, машину что ли… Извѣстно молодость, нельзя не прихвастнуть; взялъ да свое имя-то на ней и вырѣзалъ; а тамъ этими машинами какія-то книги отпечатали, узнали про то, взяли его да въ острогъ….
— Опять станки…! вскрикнулъ Русановъ. — Кто жь ихъ заказывалъ?
— Кто жь его знаетъ, баринокъ пріѣзжалъ какой-то, только два раза и былъ, фамиліи не сказалъ. Хозяйка-то теперь какъ убивается, дѣло молодое, только бы пожить еще… — Опять заплакала старуха, вытирая глаза концомъ темнаго платка.
Русанову становилось невыносимо. Онъ еще успокоилъ Чижикова и пошелъ домой. Дома, хозяинъ Пудъ Савичъ подалъ ему пригласительный билетъ на сговоръ, имѣющій быть у купца Полозова; невѣстой была дочь его, женихомъ — Доминовъ. Русановъ поглядѣлъ на часы, еще только восемь; ему показалось, что не ст о итъ обрекать себя на цѣлый вечеръ скукѣ; часокъ, другой, можно заняться; онъ снова принялся за Ишимовское дѣло, и голова заработала. Ему вспомнился Ишимовъ, всегда довольный собой, молодой, здоровый и такъ внезапно скошенный смертью… отъ разрыва артеріи, точно и въ самомъ дѣлѣ это была жизнь кипучая, съ бурными волненіями, съ симпатіями и ненавистью. Осталась только злостная насмѣшка, писанная вѣроятно рукою ученаго доктора: quid potui feci… И вотъ на неприбранный трупъ слетается воронье дѣлить мертвечину; это духовное завѣщаніе представлялось Русанову чудовищнымъ актомъ святотатства, оскорблявшимъ подложными печатями таинственную печать смерти; а тутъ еще семейство тружениковъ, которое хотятъ ограбить….
"Въ чемъ же большее оскорбленіе величества, думалось ему, — въ глупой пѣснѣ недоучившагося мальчишки или въ этомъ самоувѣренномъ по титулѣ прошеніи?"