— А у Катеньки тамъ кормилица изъ прежнихъ дворовыхъ, старушка, она къ вамъ и прибѣжала: Ѳедосьевна, а Ѳедосьевна!
Чижиковъ зажегъ свѣчку, въ комнату вошла сгорбленная старуха, мать столяра; теперь она ходила въ чепцѣ и платкѣ, и лицо еще больше сморщилось; она все перебирала губами и моргала желтыми глазками.
— Садись-ка, разскажи барину, какъ тебя тамъ допрашивали?
— Допрашивали, кормилецъ, допрашивали, говорила старуха разбитымъ голосомъ, покачивая головой. — Это генералъ, что ли, молодой, да сердитый такой! Затаскаемъ тебя, говоритъ, совсѣмъ затаскаемъ…
— Ну, а ты что?
— Что жь я? Куда мнѣ на старости лѣтъ! Вся ваша воля, говорю, знать не знаю, вѣдать не вѣдаю… Ну, такъ и писали все что-то… А это управляющій-то, жидовъ сынъ, посмѣивается, таково бойко отвѣчаетъ: еще кой-кого изъ дворовыхъ допрашивали… Гдѣ мнѣ? Не могу говорить, а вотъ передъ истиннымъ свѣтомъ видѣла, сама видѣла, какъ его, соколика-то моего, съ охоты привезли…
Старушка засморкалась и расплакалась.
— Вонъ оно чѣмъ пахнетъ-то? слышите? говорилъ Чижиковъ. — Ну, полно, Ѳедосьевва, есть объ комъ убиваться!
— Родимый ты мой, я его эвотъ какого еще на рукахъ носила, выходила, выкормила соколика вонъ на како дѣло… Каково мнѣ!
— Такъ-то, говорилъ Чижиковъ, — маленькаго человѣка не долго обидѣть; кто за него заступится? Безъ всякаго суда, такъ, здорово живешь, ступай въ отставку!