— Ну, это пожалуй назовутъ…. перебилъ Леонъ, и замялся.
— Что назовутъ? Какъ назовутъ?
— Да то, что вы поучаете жалованье отъ русскаго правительства.
— Такъ что жь? Я этимъ наношу ему двойной вредъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, получаю полную свободу дѣйствовать, возразилъ тотъ, глядя прямо въ глаза Леону.
Тотъ не вынесъ взгляда и смѣшался.
— Нашъ другъ еще не привыкъ къ военнымъ хитростямъ, снисходительно сказалъ графъ:- но гдѣ нуженъ нахрапъ, тамъ съ нимъ не кому тягаться.
— Да что вы такъ удивляетесь, продолжалъ Езинскій, — вы поглядите на русскихъ прогрессистовъ! Я по крайней мѣрѣ за родину стою, а тѣ-то! Ни гроша за душой у канальи нѣтъ, только жалованьемъ и дышитъ, а ругаетъ правительство на чѣмъ свѣтъ стоитъ; подтруниваетъ валъ всякимъ честнымъ чиновникомъ, а самъ въ глаза-то прямо вамъ взглянуть не смѣетъ, все куда-то въ сторону смотритъ. Чортъ знаетъ чѣмъ занимаются; какое-то Никодимово Евангеліе откопали, Герценомъ изъ кармана кукишъ кажутъ. Конечно, мы этому только радоваться можемъ; но говоря безпристрастно, какое это вамъ подспорье въ будущемъ? Можемъ ли мы хоть одного такого господина терпѣть межь нами?
— Да, послушайте, перебилъ графъ, — кстати о чиновникахъ: чѣмъ кончились эти глупѣйшія исторіи что вы писали? Я ничего не разобралъ.
— Этотъ идіотъ, Русановъ, всю бурю поднялъ, а тутъ еще стряпчій вступился; я счелъ долгомъ погасить это дѣло.
— Ну, и помину нѣтъ?