— Поѣзжайте, коли скучно, сказала она въ антрактѣ:- васъ ждутъ….
— Вы наконецъ гоните меня? язвительно проговорилъ онъ.
— И не думаю, отвернулась она къ сценѣ.
Съ самаго поднятія занавѣса, въ тоскливомъ романсѣ Валентины, насильно обвѣнчанной съ графомъ де-Неверъ, чуялось что-то тревожное. Безысходная скорбь, страхъ за жизнь любимаго человѣка вылились дуэтомъ ея и Рауля, тайно пробравшагося въ домъ врага. Едва Валентина, заслышавъ приближеніе отца, мужа и придворныхъ, успѣла укрытъ его за драпировкой, начался Варѳоломеевскій заговоръ. Затаенная ненависть къ гугенотамъ росла и крѣпла въ голосѣ старика отца и отрывистыхъ бравадахъ хора. Словно тучи осенней ночью сгущались мрачные звуки, раза два мелькнула въ нихъ послѣднею звѣздочкой грустная пѣснь Валентины, и покрылась зловѣщимъ ропотомъ хора. Явились монахи, возбуждая восторженными жестами толпу народа, засверкали ножи въ красноватомъ свѣтѣ факеловъ и потрясающіе аккорды духовнаго хорала, сливаясь съ ревомъ раздраженной толпы, разрослись въ грозную бурю звуковъ.
Инна безсознательно поднялась съ мѣста, выпрямилась во весь ростъ, и протянувъ руку на барьеръ ложи, дрожала отъ лихорадочнаго напряженія нервъ. Когда толпа, благословенная на рѣзню, очистила сцену, она обернула къ Бронскому блѣдное безъ кровинки лицо, и въ изнеможеніи опустилась на стулъ.
— Я смѣялась, когда вы въ Римѣ запасались индульгенціями для нашихъ; только теперь понимаю, что можетъ сдѣлать религіозный фанатизмъ, проговорила она, глядя на него.
— Вольно жь вамъ было ни разу не сходить въ костелъ… Слушайте, слушайте!
На сценѣ шелъ дуэтъ Рауля и Валентины. Примадонна, артистка одной изъ русскихъ столицъ, пѣвшая въ Вѣнѣ проѣздомъ, казалось, была рождена для этой роли. Не поражая блестящею вокализаціей первоклассной знаменитости, она дѣйствовала на публику всѣмъ ансамблемъ художественной натуры, — и сильнымъ голосомъ, и драматизмомъ игры, и симпатичностью мимики, и необыкновенно пластичною граціей движеній. Въ грозной позѣ загородила она дверь Раулю, спѣшившему на помощь къ гугенотамъ, со слезами въ голосѣ умоляла его не подвергаться опасности; эти звуки плакали, тонули въ скорби, жгучею болью ныли въ груди дилеттантовъ, истощили всю силу мольбы, и вдругъ, въ ропотѣ басовой суматохи оркестра, отчаяннымъ порывомъ прозвучало признаніе въ любви…. Бронскій не выдержалъ.
— Смотрите, шепталъ онъ, наклонясь къ Иннѣ:- ни милости двора, ни сила вѣры, ни страхъ смерти не устояли противъ одного слова любви… Онъ все забылъ, онъ у ногъ ея…
Инна не обращала на него вниманія.