— Прощайте степи! заговорилъ Русановъ, обращаясь къ товарищу, задумчиво глядѣвшему назадъ:- два раза наѣзжалъ я сюда, не рука мнѣ здѣсь. По крайней мѣрѣ окрѣпъ, и лиха за собой не оставиль.
Чижиковъ заглянулъ ему въ лицо съ чуть примѣтнымъ удивленіемъ.
— Вамъ странно, что я такъ легко покидаю ихъ, говорилъ Русановъ, словно угадавъ его мысль:- у васъ тутъ жена, дѣти, домъ… Мнѣ нечего жалѣть, пережитое со мной, а то что недавно проснулось, встрѣтимъ на каждомъ шагу… Да, проснулось оно, русское чувство, заваленное, замусоренное, опрокинуло весь наплывъ; ходу проситъ, говорить хочетъ….
Чижиковъ уже слушалъ его съ жадностью.
— Къ чорту напускную хандру! Бодръ и молодъ я, жить хочу, любить… да только теперь и люблю настоящею, живою любовью… И вотъ она вся… — И Русановъ закрылъ на минуту глаза:- какъ живая стоитъ передъ мной!
— Да, освѣжило, перебилъ Чижиковъ, не понявъ Русанова:- постоимъ за себя, сила есть, русскимъ духомъ пахнуло.
VI. Немезида
Нѣсколько дней спустя Русановъ разстался съ Чижиковымъ на варшавской станціи. Ѣдучи городомъ, онъ почти не узнавалъ недавняго поприща террора; тамъ и сямъ по угламъ улицъ стояли дозорцы, дамы смиренно волочили по тротуарамъ цвѣтныя платья; патріоты словно въ воду канули; чаще стали попадаться русскія лица. На торговой площади собирались жители, войска становились по бокамъ пестрыми шпалерами; въ толпѣ раздавалось сдержанное жужжанье нѣсколькихъ сотенъ голосовъ.
Русановъ вспомнилъ своего извощика, и завидѣвъ русскую физіономію, съ бородкой и въ поддевкѣ, обратился съ вопросомъ.
— Мятежника казнятъ, флегматически отвѣтилъ тотъ:- слышь, почты грабилъ, что народу перевѣшалъ: а тамъ какъ накрыли ихъ, забралъ казну, да въ чужіе края тягу хотѣлъ задать; тутъ въ корчмѣ и попался…. Пробраться надо загодя, а то народъ-отъ напретъ и поглядѣть не достанется….