— Держите, передавала она Русанову все это; потомъ отворила кранъ Либиховскаго аппарата, гдѣ готовился лимонадъ, наполнила графинъ и также передала ему.
— Несите за мной и постарайтесь не пускать въ ходъ извѣстной вашей ловкости…
— Посѣщеніе болящихъ?
— Да; чему же улыбаться-то? строго спросила она, накинула шляпку и пошла по улицѣ.
Вошли они въ грязную, темную хату; нестерпимая духота и вонь, какъ въ хлѣву, сразу сшибли Русанова, такъ что онъ пріостановился на порогѣ. При всемъ томъ стѣны были чисто выбѣлены, въ печи виднѣлось нѣсколько горшковъ, и даже надъ божницей висѣло ожерелье изъ маленькихъ красныхъ тыквъ. На пологѣ подъ овчиннымъ тулупомъ охалъ старикъ.
— Що вінъ? спросила Инна у старухи, вѣроятно жены больнаго.
— Та же нездужае, {Боленъ.} зовсѣмъ смерзъ…
— Замерзъ, подумалъ Русановъ съ удивленіемъ.
Инна пощупала пульсъ у больнаго, передала старухѣ стклянку и проговорила со вздохомъ: "давай, какъ прежде".
— Ничего нельзя сдѣлать, грустно говорила она Русанову на улицѣ,- старику скоро девяносто лѣтъ, это просто дряхлость; а все не хочется умирать! Удивительно!