— Это ужасно, говорилъ Русановъ, гдѣ жь она хваленая опрятность Малоросса? Надо во что бы то ни стало развить эстетическія наклонности въ народѣ…
Проговоривъ это, Русановъ засмѣялся. Инна такъ свистнула, что хоть любому ямщику.
— Каково жь это! Эстетику проповѣдуетъ… Да у васъ бабки повивальной нѣтъ во воемъ околоткѣ! Эстетику! Вы бы хоть Ивана Купалу изъ головы ихъ выбили, и то большое спасибо можно сказать; а то вотъ не угодно ли полюбопытствовать, какъ у васъ слушаются запрещенія начальства прыгать черезъ огонь? {Обычай прыгать черезъ костры въ ночь на Ивана Купалу, не смотря на запрещеніе, сохраняется во всей первобытной чистотѣ.} сказала Инна, отворяя дверь въ другую хату.
На соломѣ лежала молодая дѣвушка, лѣтъ двадцати двухъ, съ бѣлыми, какъ ленъ, волосами, большіе на выкатѣ голубые глаза ея съ безпредѣльнымъ изумленіемъ окинули вошедшихъ, и остановились на Иннѣ. Странная улыбка скользнула по губамъ, и лицо спряталось въ подушку.
— Не бійсь, Посмитюха; это я, а се братікъ мій, говорила Инна.
Дѣвушка тихо подняла голову и улыбнулась подсѣвшей къ ней Иннѣ, поглядѣла ей въ глаза, погладила по головѣ.
— Я тебе люблю, проговорила она тихимъ протяжнымъ голосомъ, достала изъ-за пазухи два яблока и подала Иннѣ. — Тото кислыя; я знаю, ты любишь кислыя… Что жь ты долго не приходила? Гдѣ была? Тамъ?
Дѣвушка махнула рукой на окно и улыбнулась.
Лѣтъ пять назадъ, позднею осенью, пошли крестьяне обмолачивать хлѣбъ и нашли забившуюся въ скирду дѣвочку. Она дрожала въ одномъ поношенномъ сарафанишкѣ и на всѣ ихъ разспросы только отмахивалась руками, да улыбалась, потомъ вскочила и пропала въ садахъ. На другое утро опять въ скирдѣ. "Возьмить іі, тетко Маруся, въ васъ нема дѣтокъ," порѣшили люди. Вдова взяла ее къ себѣ, отогрѣла, накормила и вечеромъ, присѣвъ къ постели новой питомицы, стала ей шить плахту. На утро постель оказалась пустою; потолковали люди, погоревала тетка Маруся "ну, знать така іі доля". Глядь! къ ночи идетъ бѣгдяжа къ Марусѣ, сѣла за столъ, вечеряетъ. Такъ и прижилась на хуторѣ; помѣщики выхлопотали ей видъ, и люди всѣ къ ней привыкли. Бывало, мужикъ рубитъ дрова въ лѣсу, начинаютъ на него сыпаться жолуди; онъ такъ и знаетъ, что это "Посмитюхо" взлѣзла на дерево, и только крикнетъ: "а ну, кажи ліку {Лицо.}, не ховайсь". Изъ зелени покажется смѣющееся личико и опять спрячется. Часто мельникъ, неся кули по лѣстницѣ, заставалъ ея на самомъ верху. Она выскакивала изъ темнаго угла и съ хохотомъ пробѣгала мимо его. "Бачъ бѣсівска дѣвчина, якъ злякала {Съ польскаго — испугала.}, говорилъ онъ, выглядывая въ окно; и бѣсівска дѣвчина съ ловкостью бѣлки проскакивала взадъ и впередъ межь вертѣвшихся крыльевъ вѣтряка. А тамъ опять пропадетъ дня на два, на три. Такъ и не добились люди, "чья вона така, віткіля". Говорила она какимъ-то смѣшаннымъ нарѣчіемъ: и русскія, и малорусскія, и вовсе непонятныя слова. Пытались учить ее хозяйству. Старая Маруся подзоветъ ее бывало, и долго толкуетъ какъ хлѣбы мѣсить; та стоитъ, смотритъ, поворачивая голову съ боку на бокъ, улыбаясь, — вдругъ щелкнетъ пальцами, прыгнетъ на порогъ; только ее и видѣли. А какъ осенью налетаютъ маленькія пичужки, называемыя въ народѣ "посмитюхами", и бѣгаютъ по грязи съ маленькимъ пискомъ, кивая на ходу бѣленькими головками, то хуторъ такъ и прозвалъ ее "Посмитюхой".
— Ну теперь покажи ногу, говорила Инна, — что, небого, небось упрыгалась.