Фризский князь понял правду этого упрека. Кусая губы, он опустил вниз глаза.
— Ты прав, Клаус, — бормотал он, — но не прав, если думаешь, что я тебе изменю. Нет, нет, никогда в жизни! Но войди в мое положение. Могу я иначе поступить, желая спасти трон и страну свою?
— Я иначе поступил бы, — вскричал Штертебекер диким голосом и с такой силой ударил кулаком по выступу стены, что Кено со страхом попятился назад. — По мне, я отправил бы всех этих гамбургских оборванцев ко всем чертям!
Он недовольно отвернулся. Его тянуло к морскому раздолью, к бурям и грозам и он бежал бы из этой духоты политики, которую всегда ненавидел.
Его политика заключалась в его сабле, этом верном друге его.
Фризский князь был осторожнее и знал, что дипломатия прежде всего требует хитрости, а правду ставит на заднем плану. Теперь он должен был уговорить Клауса войти в свою роль, а затем он уже справится с гамбуржцами.
— Верю тебе, мой Клаус, что тебе очень тяжело прятаться от этих торгашей, которых и я глубоко ненавижу. Но прошу тебя: окажи мне эту услугу, хотя я знаю, что это труднее для тебя, чем кровавая битва с голландским герцогом.
Глаза Штертебекера засветились при мысли о кровавых сражениях. Он был побежден; Кено затронул самое чувствительное место его сердца.
— Теперь идем, — продолжал князь, улыбаясь. — Отряд уже приближается. Я укажу послам покои, в которых они с тобою не встретятся. При наших переговорах ты сумеешь быть в смежной комнате и все слышать. Увидишь, что я хитрю только с гамбуржцами.
Снизу послышались дребезжащие веселые звуки труб приближающихся послов. Башенный также приветствовал их на рожке.