— Ея свадьбы! Ах! да, теперь я вспомнил…. сказал больной, который, казалось, должен был сделать большое усилие, чтобы припомнить это. Я вспомнил… она плакала, бедняжка…
Американка поднялась с колен и встала перед креслом мужа.
— Отчего ты взяла от меня свои руки? тихо спросил де-Листаль.
Ироническая улыбка мелькнула на губах Мариен, но она не пододвинулась.
— Да, она плакала; действительно, это так тяжело покориться желанию отца, который желает только ея счастья…
— О! Берта добра; я не могу предположить, чтобы она была раздражена против меня…
— Отчего же нет? Вы имели дерзость воспротивиться исполнению каприза молодой девушки; вы взяли на себя заботу подумать о ея будущности, о ея счастии; в глазах детей это большая ошибка родителей….
Говоря эти слова, Мариен пристально глядела на графа, который опустил глаза, точно ребенок.
Тем не менее, что–то противилось в нем влиянию, которое Мариен все более и более приобретала над ним.
— Сколько я помню, сказал он, правда, моя: память теперь плохо служит мне… но вы, кажется, сказали мне, что ея свадьба с Морисом Серван невозможна?