Эдуард молчал.
Пристально устремив взгляд на лице Мэри, он, казалось хотел проникнуть ея мысли, но на ея лице видно было только выражение детскаго любопытства.
— Ну! сказала она опять, будешь ты говорить?
— Ты хочешь этого?
— Но я ведь только повинуюсь тебе… В твоем милом письме, которое я получила утром, разве ты не говорил, — я помню твои собственныя — выражения, что ты хочешь сообщить мне тайну, от которой зависит счастие и несчастие твоей жизни? Я пришла. Какой лучший ответ могла я тебе дать?
— Слушай, Мэри, сказал Эдуард серьезным и ласковым голосом, я ребенок… в тебе гораздо более энергии и ума чем во мне…. Я прошу тебя, чтоб ты сжалилась надо мной, чтобы ты поверила мне, который тебя любит и обожает…. но прежде чем я скажу, поклянись мне…. о! прошу тебя, поклянись мне, что если мои слова оскорбят тебя, то ты простишь мне, во имя моей любви к тебе…
— Дитя, сказала молодая женщина, разве что нибудь от тебя может оскорбить или раздражить меня?
— Ты меня любишь, Мэри? вскричал Эдуард обнимая ее.
— Почему же я здесь?
— Ты права… Я сумашедший! но что ты хочешь? я боюсь; я боюсь самого себя, моей…. Что я такое, человек слабый, нерешительный, рядом с моей Мэри, такой прелестной и гордой?…