Мысли его путались.
И так, в семейство Листаля, который сам был воплощенное благородство, а его дочь ангел невинности и дочерней любви, в это семейство попала женщина, соединявшая в себе все пороки и бывшая на столько преступной!
И между тем, каким образом изгнать и наказать эту презренную не наложив неизгладимаго пятна на честь всего семейства? Не должны–ли были эти открытия нанести графу смертельный удар. Перенесет–ли он, что его имя будет брошено на жертву любопытству и общественному негодованию?
Вместе с тем, возможно–ли было позволять этой женщине продолжать грязнить своим присутствием это честное семейство.
Нельзя–ли было бояться, что эта испорченная натура не остановится перед каким–нибудь новым преступлением? Кто знает, были–ли граф и его дочь в безопасности около этой ужасной женщины?
Морис спрашивал себя одну минуту, не была–ли болезнь графа последствием какого–нибудь покушения на его жизнь, отравления?… не имела–ли Мариен какого–нибудь интереса возвратить свою свободу…. наконец, не была–ли Берта стеснительной для графини….
Нельзя было терять ни минуты; надо было действовать.
Морис послал за Фермом.
— Сударь, сказал он ему, я вам дал слово, вы знаете, что я вам обещал?…
Ферм поклонился.