Руки каторжника дрожали. Он медленно развернул бумагу.
Вдруг, он вскрикнул и стал целовать письмо, между тем, как крупныя слезы катились по его лицу
— Мамаша! дорогая мамаша! повторял он, еслибы ты видела своего несчастнаго сына! Он сидит в тюрьме…. Он плачет и думает о тебе! Мамаша, мамаша! шептал несчастный.
— Читайте, снова сказал Морис.
— Да, да, говорил Седьмой–номер, глядя то на письмо, то на Мориса и улыбаясь, как ребенок.
Он вытер слезы ладонью и стал читать:
"Дорогой брат, вы добры и я люблю вас. Простите мне зло, которое я вам сделала. Из всего нашего семейства вы один понимаете меня и прощаете мне. Благодарю вас за деньги, которыя вы мне прислали. Я беру их для моего ребенка, который никогда не будет знать имени своей матери. Думайте иногда обо мне и любите меня, как я вас люблю. Мой брат, мой друг, примите поцелуй, который я вверяю этой бумаге. Может быть, вы более не услышите обо мне…. Если я умру вдали от вас, то молитесь за меня, как я молюсь за вас.
Бланш".
Пьер читал и перечитывал это письмо, столь короткое и в тоже время, печальное в своей краткости. Он покрывал его поцелуями и, повторял:
— Мамаша! Мамаша!