Де—Листаль взял графиню за голову и поцеловал ее в лоб.
Он нежно упрекал ее за скрытность, говорил, что поступать так было чистое ребячество.
Вместо того, чтобы прямо сказать все, она оставляла место всевозможным предположениям.
— Я не говорю, поспешно прибавил он, чтобы хоть одну минуту в мою душу закралось сомнение в вас… я знаю вас, знаю насколько вы благородны… Но неопределенныя выражения вашего письма, отчаяние, видное в последних словах его… все это сильно взволновало меня. Я боялся, не случилось–ли с вами какого–нибудь неожиданнаго несчастия… Позвольте мне сказать вам откровенно, что я думал?.. Вы не будете на меня за это сердиться, не правда–ли?… но зная, что под вашей холодностью скрывается воображение, живое даже черезчур, вы должны в этом сознаться, я подумал, что с вами случилось какое–нибудь разстройство…. умственное….
— Попросту говоря, вы думали, что я сошла с ума, сказала улыбаясь Мариен.
— Но согласитесь, мог–ли я предположить….
— А! друг мой, вы не знаете, что происходит в уме женщины, когда она думает, что своей неосторожностью погубила спокойствие тех, кого любит…. Подумайте только: дело шло о большей части вашего состояния. Эта мысль сводила меня с ума, я видела вас не сегодня–завтра лишенным комфорта, к которому вы так привыкли…. я чувствовала, что не в состоянии исправить разорение, котораго была причиной…
— Не будем более говорить об этом, сказал Листаль, никто здесь не знает ничего о происшедшем.
— А!.. никто?
— Я сказал, что вы уехали в Париж, по нашему общему делу.