Тут были данные для расцвета. И Мануйлов действительно расцвел, но беда в том, что и газетные столбцы не бесконечны и творчество, хотя бы и хроникерское, имеет свои границы. Во всяком случае, конторские книги „Вечернего Времени” говорят, что Мануйлов там зарабатывал 20–25 тысяч в год. Для журналиста это был заработок вполне приличный, но Мануйлов, конечно, оставался Мануйловым, и то, что хватило бы журналисту, банкомета и коллекционера (две страсти почти равнозначащие), конечно, не устраивало никак.

И мы видим, как Рокамболь месяц от месяца увядает и хиреет: за это время растаяли 100 тысяч отцовского наследства, появились десятки векселей, пошли описи, исчезли текущие счета, и в конце концов возникло дело о несостоятельности.

И вот в тот последний момент, когда с Рокамболя сошла казалось бы последняя шкурка, когда ходу больше не было никуда и помощи не приходилось ждать ниоткуда в этот самый момент Манасевич-Мануйлов воскрес, феникс возродился из пепла и воссиял новым, невиданным еще доселе блеском.

Помогла война.

VIII

Рокамболь возрождается — Старые враги — новые друзья. И. Ф. Мануйлов-информатор. — Мануйлов, Распутин, Питирим.

Но, собственно говоря, все корни нового возвышения крылись в том добром старом, которое не могли скомпрометировать ни резкая резолюция Столыпина (вспомним Дурново и знаменитую сентенцию о нем Александра III), ни проявленный в свое время Курловым административный восторг.

Впрочем, Курлов одним из первых готов был итти в Каноссу. Павший через 4. месяца после падения Манасевича-Мануйлова и воскресший почти одновременно с ним, ген. Курлов в своих мемуарах[18] миролюбиво вспоминает старого Мануйлова — только как одного из сотрудников Витте, а нового — просто берет под свою защиту, и хотя дело Мануйлова, вызвавшее его арест осенью 1916 г. — и затем в феврале 1917 г. суд над ним, было ему достаточно известно хотя бы потому, что на целую половину заключалось в данных, добытых когда-то по его же собственному распоряжению, и хотя, наконец, он прекрасно знал, чем был при Штюрмере Мануйлов, он готов считать Мануйлова лишь жертвой во имя Штюрмера и Распутина. По крайней мере так можно понять по следующему, весьма впрочем несуразному, месту цитированных мемуаров[19]

„Некто Манасевич-Мануйлов, служивший прежде в департаменте полиции и сотрудник нескольких газет, был назначен чиновником особых поручений при председателе совета министров Штюрмере со специальным поручением держать его в курсе газетных писаний о нем (этим при Штюрмере ведал Гурлянд, а не Мануйлов! Прим. авт.). Он знал Распутина, и это послужило поводом к слуху, будто он хочет через Распутина устроить министром финансов директора одного из московских банков и близкого родственника А. Н. Хвостова. Министр внутренних дел, дядя А. Н. Хвостова, приказывает арестовать Манасевича-Мануйлова. не предупредив и не поставив в известность даже председателя совета министров об аресте его чиновника. Следствием этого был новый скандал в обществе и новые толки про Распутина, которому молва опять приписала главную роль в этом деле"…

Собственно говоря, цитатой этой мы слишком предвосхищаем события — ив сторону Мануйлова, и в сторону Курлова; мы расшифруем ее перед читателем лишь много ниже, но прибегли к ней уже сейчас для того, чтобы показать, насколько мало злобы питали „сферы" по отношению к своему блудному сыну и как они были приуготованы к возможности его возрождения.