Это было как раз тогда, когда вопрос этот Николай II готов был предоставить разрешению Распутина, и последний, по свидетельству „журнала наблюдений", истово советовался по этому поводу с филерами. Что касается Си-мановича, то Распутин в день решения прямо взял его с собою в Царское Село, и сын Симановича, студент-политехник, захлебываясь от гордости, говорил всем, кто заходил в тот день по каким-либо делам к ним на квартиру на Николаевской ул.

— Ах, папу вызвали в Царское. Надел сюртук и поехал: там, ведь, о Государственной Думе решают…

Так вот, возвращаясь к основной нашей теме, нельзя не указать, что единственным лицом во всем распутинском антураже, которое могло совмещать в себе несение и коммерческих, и политических функций, был, разумеется, один только Манасевич-Мануйлов.

Но какие же политические задания лежали в то время перед распутинским кружком?

Мы теперь имеем некоторые основания предполагать, что то-ли зараженная этой идеей откуда-то извне, то-ли выносившая ее в глубине своего воображения, англо-немецкая захудалая принцесса, ставшая русской императрицей и невыдержавшая, очевидно, знакомства с красочными образами византийских императриц, — Александра Федоровна готова была на дворцовый переворот, который дал бы ей в руки всю полноту самодержавной власти. Знаем мы теперь также и то, что далеко не последним вдохновителем Александры Федоровны в этом направлении был и Распутин, ни в грош не ставивший царя и с большим уважением относившийся к уму царицы. Это положение естественно ставило перед Распутиным и особые задачи, поскольку влияние его на Николая II было неоспоримо. Основной же из них, конечно, являлось превращение совета министров в такую шайку министров, где признанным атаманом был бы Распутин, роль же председателя совета сводилась бы кроли своего рода „войскового писаря" при нем и только. И если мы проанализируем все назначения на высшие правительственные посты последних полуторалет царской власти, мы увидим, как осторожно, но упорно продвигался к своей цели Распутин, делая порою шаг вперед и два назад, но в конечном счете всегда выигрывая.

Правда, иногда случались и промашки, хотя бы с тем же Штюрмером или А. Н. Хвостовым, но основная линия все время оставалась верна самой себе.

Действовал Распутин в открытую в этих случаях очень редко. Это бывало только тогда, когда результат назначения представлялся ему бесспорным — Белецкий, Щегло-витов, Добровольский…

Первый—„кого угодно убьет"; второй „Ванька-Каин, да и рожа-то у него разбойничья", Добровольский— „вот так юстиция! да это прямо заурядный мошенник: много дают, много берет; гроши дают — гроши берет"!. Таковы распутинские характеристики этих его крестников. Ясно было, что только в шайке им и место. Правда, Щегловитова он про^ вел лишь в председатели Госуд. Совета, но и этот последний он знал как составлять: выходило как будто уж очень право, но в конце концов не все ли равно? — ссориться из-за этого не стоило, а в Совет проходили зато такие люди как Чаплинский[27] („на этом кровь"! — восклицал Распутин), что же касается политики, то:[28]

— Какого чорта от них толку? Все равно что права, что лева — папаша ничего не понимает!

Почему же в таких случаях не выступить было Распутину и без всякой конспирации, и уж, конечно, адъютантам его тогда делать было нечего. Но в остальных случаях, когда играть приходилось в темную, когда проницательный Распутин — „великий комедиант", как блестяще характеризует его Манасевич-Мануйлов — ясно чувствовал, что хотя данный аспирант во время предварительных переговоров и мягко стелет, но еще неизвестно, как придется спать, — во всех, наконец, тех' случаях, когда приходилось-выступать против чьего-либо положения, слишком уже установившегося, — он осторожно ограничивался только расчисткой почвы, предварительной подготовкой, решительный удар нанося через других.