За город понеслись. Время — четыре часа. Рысак замучился, взмок, словно выкупанный. Из-за города повернули — и прямо к трактиру.
На Рылихе, на овраге, рысак-то и грохнулся, пал и не встал. За другим рысаком бежать недосуг, время — около пяти. Так Семистёкл, гляди-ко, заместо рысака сам впрягся да спьяну и повез красавицу к трактиру, чтобы, значит, во-время поспеть.
Девица сидит, кнутиком помахивает, покрикивает:
— Эй, сивка-бурка, поторапливайся с горки под раскат!
Под горкой мальчишки снежную бабу слепили, так на ночь и оставили. Сани на раскате под горку пошли, красавица неслышно из саней выпрыгнула, енотову шубу с себя на снежную бабу накинула, сама тут же в горно-стайку оборотилась. Спряталась за снежную бабу и кричит дуняшиным голосом:
— Стой, погоди, что вёз — упало с возу, как бы не пропало от морозу!
Услыхал Семистёкл, воротился, подхватил снежную бабу в енотовой шубе, усадил в возок и повез.
А у трактира его друзья-приятели ждут, один и часики на ладони держит. Семистёкл во-время поспел, без минуты пять часов. Те насмех его поднимают.
— С каких это пор ивановские фабриканты вместо жеребцов впрягаться стали?
— Дайте дорогу! Невесту везу, замерзла, надо ее отогреть!