Внес в трактир, поставил перед дружками на свет.
Шубу-то откинули, да и ахнули. Стоит перед ними снежная баба, вместо глаз угли воткнуты, вместо носа морковка торчит.
Друзья за рукава Семистёкла трясут, к затылку мокрое полотенце прикладывают, спрашивают:
— Какое ты сегодня пил, да много ли?
А он и сам не поймет, что с ним.
— Неустойка, — говорит, — вышла.
Вот таким макарцем одну отцову фабричку и фукнул.
А что с прядильщиками было, как узнали они про эту неустойку, — и рассказать невозможно. Хохот на фабрике стоял такой, что за три версты слышно. Почтенная тетка Дарья чуть жива осталась, водой отливали, на руках откачивали, ей-ей, с места не сойти.
Березовый хозяин
Другой про старину-то и не больно охоч слушать. Мол, все это было, да сплыло, а теперь все на другой манер повернуто, другой краской крашено. Так-то оно так. Только и про старину забывать не след. В старину-то леса какие были у нас — на сотни верст. Как из фабрики вышел, так и лес зачинался. Старики помнят — вон на Покровской горе в три обхвата сосны росли.