— Человек, а кто она, с ярославской ли мануфактуры прялья, с кохомской ли ткалья — мне неведомо, а душа у нее добрая. — Сам Ерофей меж тем думает: «Хоть бы Старушка-горюшка на этот раз наведалась, может, выручила бы меня, сделала коренья еловыми шишками».
На счастье, на радость старальцу Ерофею, закопченная низенькая дверь отворяется, бредет через гнилой порог она самая — Старуха-горюха: старое лицо, молодые глаза.
— Ерофей, батюшко, прими опять на постой Старуху-горюху, девку-вековуху, прялью-ткалью, бабушку Наталью. Нет ли у тебя на печке потеплее местечка?
Стара, но догадлива старуха, смекнула, за что про что трясут Ерофея, к его мешку тянется, сама спрашивает:
— Принес ли сосновых шишечек из лесу, как я тебе наказывала?
Да так чихнула, что лучина погасла. Ерофеев-то мешок очутился у нее в руках.
— Принес, принес, бабка, вишь, сколько, — как матери родной, рад Ерофей.
Суму-котомку старухину как тряхнет, — посыпались на пол еловые чешуйчатые шишки, — а свой-то мешок на гвоздь вешает, отдохнуть на голбец усаживает бабку, мечет из печи на стол все, что есть: похлебку с грибами и редьку пареную.
Злой-презлой ушел управляющий, выдавил сквозь зубы:
— Ну, постой, придет час, нароем мы тебе корней. Дай срок!