Старуха-горюха у Ерофея переночевала, похлебки похлебала, погрела старые косточки на теплой печи за трубой, а утром снова шишки еловые в мешок собрала, побрела в путь-дорожку.
Уходила Старуха-горюха, за добрых людей сухотница, за почетное уменье заботница, за мастеровых людей заступница, наказывала:
— Вот тебе, Ерофей, еще не мал, не велик моток — с локоток, ни одной в нем не сверкнет серебряной жилочки, вся пряжа в нем черная. Когда мастерству твоему злой лиходей станет мешать, завяжи на мотке узелок, да и брось ему под ноги.
Много богачи-купцы зол творят, но всем злам зло, когда отнимают у человека из рук его золотое ремесло.
С подожком поплелась куда глаза глядят, в чисто поле, за темный лес.
Но с той ночи управляющий еще больше возненавидел Ерофея за мастеровую тайну.
Порешил он сжить Ерофея со света за его мастерство, за уменье.
Ерофею же краски про себя хватало, да и соседей он, случалось, выручал, тем и был доволен.
Вот раз заволокло небо. Взял Ерофей лопату, берестяник плетеный, пошел по задворкам на луг, к кусту. Пока шел, темно было. Принялся рыть, как на грех, из-за тучи луна, словно блин, выплыла, посветлело. Побаиваетея Ерофей: не попасть бы в когти управляющему. Сел под кусток, — не зайдет ли луна за тучу. Или померещилось, или въявь: кто-то прыгнул из-за куста в канаву и притаился.
«Пуганой вороне на каждом заборе кошка кажется», — упрекнул себя Ерофей.