Обещает не на словах доказать — на деле: или, мол, пришла пора все мои таблички в печке сжечь, или пустая ваша речь. Но тут не речь, а само живое дело перед ним. Был крик в конторе, был шум в фабричном комитете, в комсомоле были горячие разговоры. Тут и Савельевна крепко взялась против Нифонта: мол, время на время не приходится, чай, не таблица раньше человека на свет приходит, человек таблицу писал, а теперь пришла пора, и табличка старая не нужна.
Таня собралась за шесть станков становиться. А тут — бац! — велит Нифонт Перфильич Тане собираться в другой корпус. Зачем-то понадобилось в этом корпусе передвигать станки. Приходится Тане прощаться со своей пятеркой: она уже на пятерке ткала. А к своим станкам она привыкла. Все в них слажено. Всегда они у нее в чистоте, обихожены.
Защемило, заболело сердце у Танюши. В том новом корпусе она никогда не работала. Новый-то станок, как человек незнакомый. К новому станку не сразу приноровишься, не сразу его душу поймешь. Вдруг да новые станки будут хуже своих? К своим станкам она бежала на смену, как к друзьям, с веселой душой. По шуму, по стуку сразу узнавала, где неполадочка. А на новом месте вдруг да не заладится? А там и пойдет! Горе да беда не ходит одна. Тогда хоть с ткацкой беги, всяк скажет: горячо взялась, да скоро остыла. Не из обиды ли подстроил все это Нифонт Перфильич?
Сколько тучек да кудрявых облачков проплыло в эту ночь над Волгой, сколько дум тревожных передумала Таня. Приходила она на совет к Савельевне. Другую ночь сидела она на берегу под обрывом.
Встала Таня в новом цехе за новые станки. Чуть не плакала, когда шла из цеха после смены. Станки-то новые, не налажены. На шести-то соткала не больше, чем на четырех. Да и сотканному не рада. То обрыв, то недосек, то подоплетина. Навстречу Нифонт Перфильич.
— Ну, что, правду я говорил? — и смеется.
Савельевна про то узнала, ой, горячо она принялась сучить Нифонта: мол, не до хахонек теперь, надо выручить девицу-то, поглядеть, может станки не налажены. Нифонт и слушать не хочет: дескать, никогда первая ласточка весны не делает, а одна ткачиха нормы не опрокинет.
Савельевна всех на ткацкой расканифолила, всех расшевелила, подняла на ноги. Пришли к станкам таниным, посмотрели, починили. На вторую смену дела не лучше у Тани. Опять пришли те же люди. Поправили. Стала Таня ткать: что чинили, что нет. На третью смену стоит она, пригорюнившись, свету белому не рада. Идет Нифонт Перфильич, улыбается. Положил он руку на ее плечо, увещевать стал:
— Ну, теперь видишь, милая, кто прав: ты или я? То-то и оно! Норма — она крепче норова. Ведь я уж знаю. Я-ведь все подсчитал. Ты знаешь, как однажды синица хвалилась, что она хочет море сжечь? Вот и ты так же.
Эту ночь и на минуту не сомкнула очей Таня. Сидела у окна открытого наедине со своей мечтой-думой.