Я доложил Государю сначала все очередные дела, а когда я кончил их, то передал Ему последнюю бумагу из моей папки, с просьбою лично прочитать ее. Взявши ее в руки и не читая еще, Государь сказал мне совершенно спокойным тоном: «это, очевидно, Ваша просьба об увольнении от должности. Я ждал ее потому, что с разных сторон слышу уже давно, что Ваши отношения к Гр. Витте совершенно испортились.

Я просто не понимаю, откуда это произошло, так как до своего отъезда в Америку, у него не было достаточных слов, чтобы превозносить Вас до небес. Я знаю также, что не Вы причиною такой перемены, но вполне понимаю, насколько теперь Вы не можете так же спокойно работать, как работали прежде.

Вы знаете, как трудно мне расставаться с Вами, насколько я привык к Вам и как Вас полюбил, но я, в сущности, не расстаюсь с Вами, так как у меня есть возможность дать Вам очень высокое назначение и всегда пользоваться Вашими знаниями и Вашею преданностью Мне.

– Я решил назначить Вас на вакантную должность Председателя Департамента Экономии, которую занимал граф Сольский. Я знаю, что этим доставлю и ему большую радость. Поезжайте к нему и попросите завтра же прислать мне указ о Вашем назначении».

Государь встал из-за стола, обнял меня, поцеловал и, когда я стал благодарить Его за такую исключительную милость, Он обнял меня еще раз, и сказал: «Не вам благодарить меня а Мне Вас. Я никогда не забуду Ваших трудов за время войны, и хорошо помню, что Вы оказали России величайшую услугу, сохранивши наше финансовое, положение, несмотря на все военные неудачи. Я уверен, что все понимают это так же как и Я, а заграницею Вас понимают лучше, чем дома, но настанет время, что и у нас поймут так же».

Государь просил меня пройти к Императрице, так как и она отлично понимает причину моего ухода и очень рада предоставленному мне высокому назначению.

Я застал Императрицу в ее боковой гостиной, узкой длинной комнате, окнами к Петербургу. Пронизывающий осенний холод едва умерялся горевшим камином. Извинившись передо мною, что она принимает меня лежа на кушетке, так как ей не здоровится, Императрица сказала мне, в ответ на мое объяснение о причинах моего ухода, что нисколько не удивляется этому, потому, что хорошо понимает, что «при изменившихся взглядах («quand les idées sont devenues toutes autres») нельзя требовать, чтобы люди подчинялись таким переменам и отказывались от своих взглядов».

Не совсем понимая значения этой фразы, я пытался было объяснить Императрице, что я далек от мысли проявлять какую-либо нетерпимость к чужому мнению, но если я решился просить Государя об увольнении, то только потому, что вполне уверен в том, что новый Председатель Совета Министров не захотел бы работать со мною и стал бы просить Государя заменить меня другим, более подходящим лицом, и моя просьба об увольнении только облегчила Государя в его решении. Императрица ответила на это только односложно: «да, быть может Вы правы, это очень сложный вопрос».

Для меня так и остались загадкою, как отнеслась Императрица к моему уходу, сожалела, ли она о нем, или просто была рада, что одною трудностью для Государя было меньше. А может быть ей было просто безразлично все, что происходило кругом, настолько такие вопросы, как мой уход, бледнели перед тяжелыми условиями внутренней жизни Poccии той поры.

Прямо от Государя я проехал к Государственному Секретарю, Барону Икскулю, с которым меня связывали дружеские отношения. Он очень обрадовался переданному мною приказанию Государя, сказал мне, что через час указ будет у Графа Сольского и просил меня только немедленно поехать к нему и предупредить его об этом. Он прибавил при этом «как бы не пронюхал об этом Гр. Витте до подписания указа». На замечание мое, что имеет он в этом случае в виду, бар. Икскуль ответил мне загадочно: «я знаю случаи, когда и подписанные указы отменялись, если находились влиятельные оппоненты».